Что такое красота и уродство


Дата публикации: 13.09.2017, 13:52/ Просмотры: 1539

Те, кому отвратительны гусеницы, должны морщиться и при виде бабочек. Они ведь одно и то же — только на разных стадиях развития. Когда возникает ощущение, что жизнь — дерьмо, возможно, просто пришло время оторвать взгляд от выгребной ямы, кишащей опарышами, чтобы взглянуть на птиц в небе. Кстати о птичках: не стоит забывать, что без отвратной кучи дерьма не было бы и красивых пичуг — ведь опарыши превратятся в мух, которых так любят птенцы.
Прекрасное и уродливое дополняют друг друга — они части нераздельного целого. Как говорил Батхед Бивису: «Если бы не было отстоя, как бы ты узнал, что такое круто?» Предоставим слово о красоте и уродстве людям пусть не столь лаконичным, но интеллектуально превосходящим эмтивишных мудрецов — художникам, искусствоведам-кураторам, писателю и доктору философских наук.

 


«Классической культуре давно пришел пи…ец. Ни Пушкин, ни Достоевский, ни Шекспир, ни Моцарт никому сегодня на х… не нужны. И в этом нет ничего плохого. Для меня «Гражданская Оборона» значит много, а Моцарт не значит ничего. Мне насрать на Моцарта — существовал он или нет. И это реальность».

Я цитирую слова моего героя — и согласен с ним практически на сто процентов. Классическая культура никак не отражает нашей реальности. Она интересна, и наверняка большое количество людей продолжают ею интересоваться и потреблять ее, но к нашему времени применить классическую культуру никак нельзя — сейчас совсем другая музыка, другая литература, другое кино.
Красота — эфемерная категория. Для одного красиво одно, для другого — другое. Для меня покрытые граффити стены домов, возле которых валяются обломки строительного мусора, — это красиво. Я вижу в этом свою эстетику. Когда подобные вещи фигурируют у меня в книгах, это совсем не означает какой то чернухи. Для меня, наоборот, это эстетика нашего времени, нашей реальности. Я не стараюсь показать, в каком говне мы живем — нет, во всем этом есть какая то своя красота, но она другая. Описывая довольно непривлекательные стороны жизни, я пытаюсь увидеть в них что то красивое.
Опять же — красота рекламных плакатов, афиш — какая это красота? Это пустышка — конфетку развернул, а внутри ничего нет.
Когда красота вылизывается до такой степени, как в рекламе — это становится даже отвратительным, потому что это уже не реальность, а нечто, не имеющее никакого отношения к действительности, выходящее за грани каких то понятий о красоте.
Обезличенная красота не вызывает никаких эмоций. Если нет никакого эмоционального отклика — это пустота.
Современное искусство — квинтэссенция элитарности. Оно до такой степени элитарно, что уже никто не сможет, руководствуясь каким то здравым смыслом и критериями красоты и уродливости, сказать: это — красиво, а то — уродливо. Этого уже никто не понимает. Здесь понятия красоты и уродства абсолютно произвольны и абстрактны — ими полностью рулят люди, которые находятся возле современного искусства. Нужны какие то критики, кураторы, которые скажут зрителю: ах, это очень красиво, это супер, это ох…енно, поэтому оно стоит миллионы долларов.
Когда цена доходит до таких пределов, какой нибудь коллекционер вообще, может, во всем этом не разбираясь, покупает произведение современного искусства как инвестицию.
В капиталистической консюмеристской модели современного общества всему можно найти простое объяснение: заработай побольше денег — получи вот эти условно красивые вещи. Они красивы условно, потому что хороши только в этой системе ценностей. В другой системе ценностей, в том числе в моей, они далеко не так привлекательны. Например, Hummer — для многих красиво, но не для меня. Это военная техника, и она ни в коем случае не планировалась как красивая, она чисто функциональна, однако ее взяли и встроили в систему консюмеристских ценностей; в итоге она оказалась чуть ли не символом успеха и процветания — к ней теперь многие стремятся.
Говоря о красоте, возьмем архитектуру. Не знаю, как в Киеве, но в Москве то, что было настроено за последние десять¬пятнадцать лет, какие то здания, которые, наверное, архитекторы, планируя, считали красивыми — это же уродливо, это уе…ищно, на это невозможно смотреть! В Москве в эти уродливые здания в центре города вкладываются деньги, за которые можно было бы привезти из Египта пирамиду. Возможно, у архитекторов и есть какие то другие идеи, но они работают на заказчика, поэтому в результате появляются монстры, чуть ли не саркофаги — жуть! Дурновкусие заказчиков, которые выросли еще в советское время в спальном районе, — это что то такое обязательно гигантское, масштабное, с какими нибудь совершенно дурацкими украшениями. Я вижу корни этой проблемы в прошлом — в том, что советская архитектура и вообще позднесоветская жизнь была явно уродливой — она была гибридом промышленной зоны и тюремного барака, колонии­поселения. Мне кажется, это сильно отразилось на мозгах людей и на том, как они сейчас представляют себе красоту. Они либо хотят что то совершенно противоположное, на уровне китча, либо подсознательно воспроизводят штампы тюремно­индустриальной архитектуры советского времени. Что бы ни говорили, но советская реальность все еще влияет на то, что происходит сейчас. Видимо, двадцать лет — слишком короткий срок. Однако многие люди смотрят на все это и думают: «Вот, раз это кто то строит и разрабатывает, наверное, это красиво». И у них уже полностью сдвигаются понятия о том, что красиво, а что — некрасиво.
Естественно, человек вряд ли осознает, что видимое ему каждый день проникает в его сознание. Окружающая реальность давит на него, как то формируя. И тут уже возникает вопрос сопротивляемости — либо ты думаешь сам и анализируешь, либо принимаешь то, что дают. Наверное, если все время навязывать человеку критерии красоты, то люди, у которых порог сопротивляемости низок, действительно будут вестись и с ними соглашаться. Хуже другое — когда таким же образом молодежь приучают думать: «В СССР было хорошо, это была великая страна», — и она выступает в поддержку реставрационных идей, совершенно не представляя себе, что было тогда на самом деле.
Мы долгое время отставали от мирового культурного процесса, не видели фильмов, не слышали музыки, не читали книг. Вместе с тем именно из за нашей культурной изоляции происходили свои культурные процессы. Взять тот же панк¬рок, который в СССР был скорее мифом — о нем мало что знали. Панк­рок, который существовал в СССР, как, например, «Гражданская Оборона» и «Инструкция По Выживанию», был гораздо более интеллектуальной музыкой, чем тот же панк на Западе.
Но потом, когда железный занавес рухнул, оказалось, что панк¬рок — очень даже массовая музыка и интеллектуального в нем ничего не осталось.
В связи с этим очень интересен пример отвратных по качеству записей Егора Летова.
Сейчас в стремлении к некой красоте, к уровню качества записи теряется некий главный момент. Существует огромное количество прилизанных групп, в том числе и ламинированного панк¬рока, все они отлично умеют играть и могут весьма качественно записать свою музыку. По шкале «красиво уродливо» это вроде как красиво, но одновременно совершенно пусто. Таким группам нечего сказать слушателю, у них нет никакого месседжа, никакой интеллектуальной составляющей. И, по моим понятиям, это уже уродливо, потому что это — пустота. Предел всего этого — скейт­панк: попс с ирокезом, у нас часто еще и гипертрофированный. Все таки иногда за музыкальной формой калифорнийского поп­панка скрывались какие то месседжи: у нас же хватается только поверхностная составляющая — «мы катаемся на скейтах, бухаем пиво, трахаем девок»; все. Выдирается сама форма, а содержание остается в Калифорнии.
В поп­музыке тоже много такого, когда за внешней красивостью и прилизанностью музыкальной формы нет ничего, кроме идиотского текста — как бы ни старались преподать это красиво, красивым это никогда не будет. Мне сложно себе представить долгую жизнь подобных проектов, хотя я с уважением отношусь к людям, которые делают поп­музыку с содержанием и эмоциями.
Форма без содержания заставляет вспомнить цитату из Егора Летова — «пластмассовый мир». Это было сказано им в конце восьмидесятых, более двадцати лет назад, и достаточно хорошо характеризует сегодняшнюю реальность, более того — пластмассы стало гораздо больше. Вся эта якобы красивая реклама, красивые певицы, крутые клипы, весь этот консюмеристский набор ценностей — и есть пластмассовый мир, в сущности пустой, в котором нет ничего, кроме внешней оболочки.

Владимир КОЗЛОВ, писатель, автор культовых книг «Гопники», «Попс», «Домой»

 

Мне не интересны термины «прекрасное» и «уродливое». Я пользуюсь понятиями актуальности, общей значимости для разных обществ, общечеловеческой тематики, раскрываемой современным искусством. И для них недостаточно двухмерной шкалы красивости и уродства. Объект искусства может представлять собой нечто ужасающее, страшное, но такова наша реальность.

Конечно, многие художники используют шокирующие темы, чтобы привлечь к себе внимание, и это действительно довольно часто срабатывает. Однако стоит заметить, что срабатывает только тогда, когда шокирующий материал используется с конкретным художественным замыслом. К шоку самому по себе мы уже невосприимчивы, поскольку он наполняет всю нашу ежедневную жизнь, причем отнюдь не только посредством современного искусства, но также через рекламу и с помощью всей культуры массмедиа в целом.
В своей работе иногда мне приходилось сталкиваться с негативной реакцией на выставленные произведения искусства, но я шел на их демонстрацию только в тех случаях, когда это действительно было необходимо. Однако я не преследовал таким образом цель поставить с помощью биеннале спектакль. Нас всех уже тошнит от обилия подобных представлений в повседневной жизни. Сейчас слишком много спектаклей, скажем, политических спектаклей.
В Китае, например, сейчас проходит множество выставок современного искусства и биеннале, которые на самом деле не заслуживают названия «биеннале современного искусства». Современное искусство может процветать только в открытом обществе, а Китай до сих пор представляет собой общество закрытого типа. С другой стороны, в Японии, которая вроде бы представляет собой демократическое общество, тоже существуют препятствия для развития современного искусства в лице бюрократических организаций, которыми управляют пожилые люди с консервативными взглядами и устаревшей системой мышления, поддерживающие исключительно традиционные художественные практики.
В моем понимании, искусство должно быть социально релевантным во всей полноте смысла этого термина; оно должно иметь общественную значимость — это одна из его основных функций. Оно — один из основных источников изменений в нашей жизни: в архитектуре, в массмедиа, в быту, в дизайне. В этом смысле современное искусство является средством критики современного общества, благодаря чему социум может вырабатывать новые способы мышления, новый взгляд на мир, новые модели организации человеческих отношений.
Практика современного искусства должна состоять в выявлении скрытых трений внутри общества, в то время как сглаживание этих трений — это уже задача дизайна. Искусство, которое теперь называют традиционным, ранее самостоятельно выполняло задачу эстетизации нашего существования, но теперь эту функцию взял на себя дизайн. Задача же современного искусства состоит в выявлении внутренних конфликтов.

Ману Д. ПАРК, куратор биеннале в Бусане 2010 года,
директор «Ателье Гермес», Сеул

 

Уродство и красота — классическая эстетика: Гегель, Баумгартен — это уже не работает. Дело не в том, оперирую или не оперирую этим я — это просто тип мышления девятнадцатого столетия. Девятнадцатый век, с точки зрения учебников.

Что я могу сказать: в каком то смысле это все еще работает, но не на территории современного искусства. Скажем, дизайн, мода — там это работает в большей степени, хотя все равно существует целый ряд направлений моды, в которых именно за то, что это выглядит уродливо, платятся очень большие деньги.
Что касается таких художников, как, например, братья Чепмены — они ломают не только эстетические коды, они ломают антропологические коды, этические коды, играя с нарушением многих конвенций в своих работах. Нельзя в полной мере сказать, что то, на чем строится их образ — это уродливо, что это диалектика прекрасного и уродливого. Все таки прекрасное и уродливое — это неоклассическая или неоромантическая эстетика, античные слепки, античные прообразы, и некое несовершенство реальной жизни перед этим образцом есть уродливое.
Не факт, что уродливое легче произвести, чем красивое. Прекрасное очень просто делать. Известны прообразы — прекрасное это уже канон, и воспроизводить его очень легко, а вот как раз уродливое сделать сложнее, потому что оно крайне многообразно, здесь действительно нужно сделать некий выбор. Критерии же абсолютной красоты очень просты.
Часты упреки современному художнику — когда хотят уязвить его за какое то произведение, то говорят: «Это дизайн, это не искусство». Работа с красиво оформленным пространством или визуальными эффектами часто списывается под дизайн, поскольку сегодня от искусства ждут чего то другого. Сегодня считается, что искусство — это скорее производство неких форм жизни, чем неких самодостаточных визуальных объектов. Контрапункт между дизайном и искусством в том, что дизайн решает практические задачи декорирования человеческой жизни, в то время как искусство производит новые формы самой жизни.

Виктор МИЗИАНО, куратор фестиваля современного
искусства «Манифеста»

 

Иногда мне нравится произведение искусства, которое можно назвать прекрасным, но мне также может понравиться произведение искусства именно из за того, что оно уродливо. Поэтому подобная терминология в моем понимании не работает. Что нибудь неимоверно уродливое и агрессивное может быть очень хорошим искусством, оно может очень сильно нравиться.

Существует точка зрения, согласно которой сделать что то уродливое легче, чем красивое, и поэтому мы наблюдаем столько уродливого в современном искусстве.
Я не согласен с этой точкой зрения. Искусство не должно удовлетворять нашим ожиданиям, оно должно их изменять. Когда художник создает произведение искусства, он может выбирать для этого любой материал, в том числе и самый безобразный, таким же может быть и результат. Уродство, или, вернее, так называемое «уродство», вполне может быть средством передачи художественного месседжа — искусство должно поражать, а не ублажать нас.
Искусство должно быть территорией будущего. Если оно ублажает нас, потакая нашим старым ожиданиям, заигрывая с прошлым, оно не является хорошим искусством и уж точно не является современным искусством — тогда это не более чем дизайн.
Современное искусство способно улучшать нашу жизнь — чтобы понять его роль, для этого достаточно оглядеться на место, которое искусство занимает в современном мире. Где оно наиболее развито и наиболее приемлемо? Всегда — в больших городах и хорошо развитых обществах. Почему это так? Потому что искусство чувствует себя хорошо только там, где общество готово к трансформации, развитию и изменениям. Искусство критикует, оно говорит о проблемах и способно показать новые способы их решения. И это очень хорошо для общества. Чем больше общество заботится о современном искусстве, тем более оно развивается и наоборот. Я думаю, эта связь очевидна. Искусство не прекрасно или уродливо — искусство меняет наши ожидания и приносит новые мысли. Оно провоцирует нас думать, переосмысливать нашу роль в обществе, истории и отношениях с нашей страной — оно может быть очень полезным для каждого из нас, если мы, конечно, готовы его воспринять.
Тот, кто говорит, что какие то произведения искусства нужно запретить, потому что они уродливы, — не является демократом, это тоталитарная позиция. Вам может нравиться или не нравиться искусство, но просто позвольте ему быть! Если искусство запрещают, в том числе и по религиозным соображениям, это показывает недостаточный уровень развития общества.
В Германии и Австрии тоже есть люди, чьи религиозные чувства оскорбляет современное искусство, но, несмотря на это, искусство все же имеет право на существование — искусство не запрещают, а его создателей не подвергают уголовным преследованиям. Его можно обсуждать и даже осуждать, но при этом ему позволяют существовать.
Может ли искусство занять нишу сакрального? Думаю, для поборников веры это ложный страх, хотя для кого то искусство и оказывается неким новым видом религии, но определенно не для меня. Хотя в целом оно несет в себе некие функции, связанные с духовностью.
Оценивая настоящее произведение искусства, мы можем сказать, что категории уродливого или прекрасного не являются важными. Вспомните импрессионистов: когда то их картины называли уродливыми, а теперь ими восхищаются.
Ханс КНОЛЛЬ,
галерист, директор Knoll Gallery Vienna & Budapest, член экспертного совета ярмарки «Арт-Москва»

 

Неотъемлемыми аспектами искусства являются свобода и независимость художника — свобода выражать все, что кажется ему жизненно важным, даже если это противоречит настроениям в обществе или его диктату.

Только художник может знать, что для него является важным, а что нет, что правильно, а что — нет. Художник должен жаждать внутреннего одиночества, на определенном этапе ему нужно преодолеть диктат традиций, весь этот вздор, и идти своим путем — иного выхода нет. Следовательно, художник в какой то мере всегда будет антагонистом общества, он всегда — под подозрением. Он постоянно будет пребывать на грани преступления закона или, по крайней мере, на грани общественного возмущения. Это неизбежно. В то же время художник живет в обществе и его работы являются отображением этого общества, его страхов, желаний и безумия, свойственного его времени — все это отображается в его искусстве. Корни его искусства уходят в общество. В этом смысле художник подобен канатоходцу. Он балансирует на грани между созданием собственной вселенной вне общества, в то же время оставаясь в какой то мере внутри общества. Это Сизифов труд каждого художника. Для меня искусство — высшая форма коммуникации, осуществляемая эстетическими средствами. Этими средствами искусство способно проникать в такие области и затрагивать такие темы, о которых ранее ты не подозревал. Я считаю, что это и является задачей художника — предложить людям возможность нового видения мира, отфильтрованного сквозь вселенную художника.
Когда Гойя рисует ужасы войны, они становятся прекрасными. Апокалиптические видения Иеронима Босха, с горящими городами и безобразными монстрами, похожими на результаты неудачных экспериментов генной инженерии, на первый взгляд, кажутся ужасными. Тем не менее любой, кто созерцает полотна Босха, почему то странным образом чувствует себя вдохновленным и духовно обогащенным. Между нашим рациональным разумом и тем, что называется душой, существует пропасть, и ее глубина на самом деле гораздо больше, чем мы можем себе представить — она не имеет дна.
Насилие приобретает иной смысл, если я могу созерцать тысячу смертей в день, например, в видеоиграх или фильмах. Когда боль, пытки, убийства, разрывающиеся тела и брызжущая кровь становятся нашим основным развлечением, происходит сдвиг в оценке смерти. Она становится мимолетной. Я убийца, я стреляю в людей, взрываю дома — и это все настолько реально, что становится реальностью. Новой реальностью — без последствий. Прибавьте к этому весь объем психотропных препаратов и наркотиков, употребляемых на Западе, особенно в США, искажающих реальность еще больше. Комбинация этих влияний вполне может подвигнуть кого то оставить предсмертное видеопослание, в котором он скажет, что хочет убить себя, а перед этим еще много других людей, таким образом, по сути, заявив: «Вы запомните меня надолго». А после этого пойти в школу и начать хладнокровно расстреливать всех, кто встречается на пути. Интересно, что эта проблема с прощальными видео самоубийц существует как в западном капиталистическом христианском мире, так и в мусульманском мире, которые якобы противоположны друг другу. В западном мире ученики планируют бойню у себя в школе, а палестинские или исламистские смертники самоубийцы точно также заявляют на видео, что планируют нанести удар по врагу во имя Аллаха. При взгляде на тех и других возникает впечатление, что у них гораздо больше общего, чем того хотелось бы идеологам.
Монолог художника из фильма «Хельнвайн — 
молчание невинности», 2009

Готфрид ХЕЛЬНВАЙН, скандальный австрийский художник, разрабатывавший имидж Мэрилину Мэнсону
и группе Rammstein

читать далее


Источник: http://sho.kiev.ua/article/555


Закрыть ... [X]

Красота и уродство: Беседы об искусстве и реальности - купить Опыт этических отношений

Что такое красота и уродство Что такое красота и уродство Что такое красота и уродство Что такое красота и уродство Что такое красота и уродство Что такое красота и уродство